Слово как зеркало эпохи

22 сентября 2025 года исполняется 125 лет со дня рождения самого обаятельного лексикографа XX века — Сергея Ивановича Ожегова (1900–1964). Он родился на переломе эпох — и такой же неспокойной была его филологическая жизнь. Некоторые вехи его биографии по просьбе Грамоты напоминает историк науки Олег Никитин.

Вначале революция и Гражданская война, которые прервали учебу, потом тревожные 1930-е, когда он вместе с Дмитрием Николаевичем Ушаковым отстаивал научные принципы издания «Толкового словаря русского языка». Затем снова война, нарушившая планы по работе над «Малым толковым словарем русского языка». Уже после войны кампания по борьбе с космополитизмом совпала с подготовкой к печати двух словарей: «Словаря к пьесам А. Н. Островского» и однотомного «Словаря русского языка». В одном оказалось много старых «купеческих» слов, в другом — религиозных. Первый из этих словарей не удалось отстоять, и гранки наборного текста так и не стали в его время книгой. 

«Словарь русского языка» вышел в 1949 году и явился событием в культурной жизни страны. В магазинах стояли очереди за «Ожеговым».

Ему писали письма с просьбой прислать «Словарь». С ним спорили, предлагали дополнить издание новыми словами, подсказывали, комментировали… Каждый человек благодаря мягкости, интеллигентности и научной честности ученого становился немного лексикографом.

Можно поразиться терпению Сергея Ивановича, который выслушивал в свой адрес многочисленные «замечания». Но тем и велик смиренный ученый, что он обращал внимание на каждое письмо. Ведь в языке важно всё! В одном из писем он разъяснял очередному корреспонденту принципы отбора слов: «Слова сагиттальный и синтагма не помещены как узкоспециальные; стерва — как вульгарно-бранное в современном языке. Стожары, пожалуй, можно отнести к числу пропусков. Слово компрадóр (ударение на последнем слоге), связанное с обозначением колониальной жизни и редко теперь применяемое, вряд ли нужно помещать в краткий словарь» (из ответа С. И. Ожегова Н. П. Ромадину 27 октября 1954 года).

Интересна его полемика с известным литературоведом Александром Михайловичем Еголиным, который задал вопрос по поводу возможности бытования слова некрасововед.

Вот что ему ответил ученый: «Имеют ли, например, широкое хождение такие, как толстовщина, горьковедение? Вот аргумент в пользу некрасоведения. Термин некрасововед действительно слишком громоздок. Его вполне можно заменить более коротким и удобным словом некрасовед, тем более, что совершенно аналогичный термин лермонтовед тоже получил признание. Явление, которое здесь происходит, — выпадение одного из одинаково звучащих слогов (так называемая гаплология) — известно и в других случаях. Именно так возникли слова минералогия (вместо минералология), знаменосец (вместо знаменоносец), трагикомедия (вместо трагикокомедия), близорукий (вместо близоркий, которое получилось из близозоркий) и некоторые другие. Так что слова лермонтовед и некрасовед не идут вразрез с закономерностями языка».

Вспоминается такой сюжет. Сергей Иванович Ожегов получает письмо из Франции от некоего А. Н. Бурнашева. Он ознакомился с одним из ортологических словарей, который редактировал Ожегов, и предлагал свои варианты:

• Алóэ — если это название взято с французского языка, то не правильней ли алоэ́?
• Бал, на балу́, почему не упомянуть об устаревшей, но правильной форме на бале (Пушкин, Лермонтов, Достоевский, Тургенев).
• Казáк (допустимо казáки). В старину для казакóв ударение считалось обидным.

Завязалась переписка… И вдруг выясняется, что Алексей Николаевич Бурнашев «старался сохранить семейные традиции речи и ударений, так как воспитывался в семье внучки Пушкина (дочь сына поэта Александра Александровича [—] моя бабушка по отчиму), в семье, в которой чрезвычайно щепетильно относились к Русскому слову». Такая неожиданная встреча и пересечение судеб.

Конечно же, С. И. Ожегов подробно ответил на все вопросы. Вот что он написал: «Слово алóэ вряд ли заимствовано из французского, так как оно было известно в русском из греческого еще в средневековье. Ударение на втором слоге подтверждается существовавшим ранее написанием алой и употреблением именно этой формы в стихах Пушкина. Форма на бáле не дана потому, что она в настоящее время вовсе не употребительна. Словарь же не ставил себе задачи показать все случаи расхождения современного ударения и формообразования с классиками».

Ожегов согласился и с наблюдением по поводу формы казакóв как отступления от социокультурной нормы той среды, в которой она бытовала до революции.

На одной из лекций в Политехническом музее в Москве С. И. Ожегову задали такой вопрос: «Вы говорили, что изживается профессиональный жаргон. Дόбыча угля — будет жаргоном?» Вот его ответ: «Много есть случаев разных ударений, но это не жаргон, а специфика производственной речи. Но эта разница будет изживаться постепенно». Таким образом он показывал, что не бывает «скачков» нормы в языке, все развивается постепенно.

Словари Ожегова помогали людям увидеть красоту и богатство родного слова. Одно из писем А. Н. Бурнашев завершил такими словами: «Вашим словарем мне уже как доказательством пришлось воспользоваться, чтоб показать одной особе, что слова: уплоче[вай], заплочено и им подобные неправильны, мне лично она не хотела верить, печатному слову — поверила».

Имя Ожегова уже давно стало символом правильной речи, а его «Словарь» — образцом внимательного отношения к слову.

Да, говорил ученый, есть норма, и мы должны ее соблюдать. Но… «некоторые, в том числе и некоторые языковеды, понимают нормы языка как кандалы и путы, стесняющие свободные взлеты словесной фантазии». 

Ожегов как кодификатор не был пуристом и отлично понимал, что ученые только фиксируют изменения и комментируют правила грамотного употребления, но не создают законы на пустом месте. Главным мерилом любого «устава» является говорящий человек.